По кромке двух океанов

Где-то на юге страны, в Грузии ли, в Туркмении ли, еще палит солнце, а в Арктике, должно быть, валит снег и первый мороз сковывает ледяным глянцем одинокие тундровые озера. Идет бесконечный дождь на Курилах, холодный туман окутывает дымящуюся Камчатку. Все ниже опускается ртутный столбик в термометре, вывешенном на одной из улиц Норильска. Жители Тикси вставляют в квартирах третьи рамы. Валит с ног южак в Певеке. Ключом кипит океан, мешая сейнерам подойти к берегу Кунашира... И все это — сама жизнь. Во имя ее, будущей и настоящей, люди выносят все трудности. И еще — чтобы быть достойными первых, тех, кто обживал кромку двух океанов, северные и восточные берега страны...

ПОД НОЧНЫМ СОЛНЦЕМ

—        Капитан! — с шутливой строгостью в голосе восклицаетприподнявшийся с места Юрий Сергеевич, исправляя моюневольную ошибку.— Ка-пи-тан,— повторяет он уже по складам.

Есть у этого южного человека с усиками что-то очень доброе во взгляде, в голосе, даже в пресловутой кавказской вспыльчивости, которая не содержит раздражительности, а лишь недоумение, как это я не знаю, что передо мной сидит бывший капитан атомохода «Ленин» и нынешний капитан «Арктики», «сухопутный» осетин, связавший свою судьбу с морским флотом. Такие сведения не раз приводились в печати, и, естественно, мне полагается о них знать.

Разговор продолжается, перемежаясь шутками, которые, судя по всему, любит капитан. И, уже перейдя на серьезный тон, он рассказывает о навигации, о проводке судов, о своем атомоходе, о том, какая нужна ювелирная точность, чтобы обколоть лед вокруг застрявшего парохода, или как опасно идти во льдах впереди наступающего тебе на пятки транспорта.

—        Мы тоже можем на какое-то время застрять в торосах,а сзади, очень близко, идет тяжелое судно. Чуть замешкайсяна ледоколе, и оно врежется в тебя, не в силах погасить инерцию. Вам понятно?

Разговор постепенно становится все более дружеским, особенно после того как Юрий Сергеевич узнает, что я окончил тот самый железнодорожный институт, в котором он начинал учиться, но вскоре оставил и уехал на Диксон. С этого и началась его морская биография.

—        Семь месяцев в году толкаться во льдах — норма этоили нет? — капитан смотрит, на меня в упор, будто я немедленно должен ответить на поставленный ребром вопрос.— Людидержатся на нервах, но держатся, черт побери, потому что такнадо! Вот подготовят сменные экипажи, тогда будет порядок...У нас многие могли бы плавать за границу, а они плавают наледоколе. Привычка? Нет! У людей сильно развито чувстводолга!

Разговор затягивается, но не капитан, а я украдкой посматриваю на часы: мне неловко отнимать время у очень занятого человека. Юрий Сергеевич замечает это и нажимает на селекторе кнопку. В каюту заходит старший помощник капитана.

—        Надо показать гостю пароход,— говорит ему Кучиев.

Чтобы как следует осмотреть такую махину, как «Арктика» (около тысячи трехсот разных помещений), нужен не один день, но таким временем ни я, ни мой гид не располагаем, и знакомство с атомоходом идет по весьма укороченной схеме. И все равно судно поражает своими размерами, отделкой, удобными каютами, салонами отдыха, обычной и финской банями, спортивным залом, бассейном с морской водой, амбулаторией и операционной и, конечно же, центральным пультом управления.

В этом большом, сверкающем приборами зале стоит благоговейная тишина. Все внешне обычно, как на любой электростанции, на «Северном сиянии», и в то же время все необычно, потому что сердце ледокола питается энергией расщепленного атома урана.

Старший помощник идет за ключом, отмыкает железную дверь, и мы входим в коридор, откуда через окно в стене открывается внизу вид на атомный реактор. Словно гигантский паук, оперся он своими могучими лапами о пол. Тускло блестит металл. Косы кабельных жил сначала идут вместе, а потом разбегаются в стороны. Сюда заходят редко и обязательно в белой одежде, которая хранится в специальном помещении. Множество точнейших приборов непрерывно фиксируют, нет ли опасности. Опасности нет. Уровень радиации на судне во много раз меньше, чем от солнца.

Через час, прощаясь с капитаном, я выслушиваю его дружеское напутствие.

—        Когда будете писать о любви к Арктике, помните, что
на первом месте стоит не любовь, а долг. Здесь трудно, очень

трудно. Вот пишут: «Я люблю шторм». Это же чушь! Нормаль-¹ ный человек не может любить шторм, разве что глядя на него с набережной или рассматривая картины Айвазовского. Ипо- жалуйста, поменьше обо мне. Последнее время в статьях о на-шем пароходе слишком много внимания уделяется капитану. Пишут, в частности, что он  «мал росточком». В свое время Умного писали об одном американском полярном летчике, делая упор на то, что  он одноглаз.  Вы  думаете,  ему приятно , было читать, а?