По кромке двух океанов

Где-то на юге страны, в Грузии ли, в Туркмении ли, еще палит солнце, а в Арктике, должно быть, валит снег и первый мороз сковывает ледяным глянцем одинокие тундровые озера. Идет бесконечный дождь на Курилах, холодный туман окутывает дымящуюся Камчатку. Все ниже опускается ртутный столбик в термометре, вывешенном на одной из улиц Норильска. Жители Тикси вставляют в квартирах третьи рамы. Валит с ног южак в Певеке. Ключом кипит океан, мешая сейнерам подойти к берегу Кунашира... И все это — сама жизнь. Во имя ее, будущей и настоящей, люди выносят все трудности. И еще — чтобы быть достойными первых, тех, кто обживал кромку двух океанов, северные и восточные берега страны...

ПОД НОЧНЫМ СОЛНЦЕМ

У моего случайного попутчика по самолету в руках букет ярких ялтинских роз, и он их заботливо, словно малого ребенка, укутывает газетой, пока ждет автобуса в город. Почти все, кто сошел с трапа, в летнем, нарядном: женщины — в открытых легких платьях, в туфельках на босу ногу, мужчины — в рубашках навыпуск, с короткими рукавами. И почти у всех цветы — гладиолусы, розы, тюльпаны, а у одной — мальвы, должно быть с Украины.

В мурманском аэропорту людно, шумно, тесно. Все, кто улетают, летят на юг, в том числе в Котлас, в Архангельск: по отношению к Мурманску это тоже юг. На север рейсов нет, и я еду в Никель автобусом. Шоссе кружит между сопками, покрытыми чахлым, то березовым, то лиственничным, голым еще леском. Огромные замшелые валуны покоятся, спят по сторонам дороги. Прорубленные взрывами выемки в скалах, высокие насыпи, гулкие мосты через бурные речки без слов говорят о том, какого великого труда стоила эта дорога.

Перед древней Печенгой автобус останавливается. Речка Ворьема, которую перед отъездом я изучал по карте, течет рядом с дорогой. Впрочем, «течет» — это не то слово: она бежит, мчится, прыгает с валуна на валун, пенится и гремит на перекатах.

Как и полагается горной речке, она течет в пропиленном ею же ущелье, и дорога жмется к обрывистым скалам. На них растут черемуха, можжевельник и корявые кривые березки с лохмотьями тончайшей, светящейся на солнце коры. Странно все-таки: в Мурманске, должно быть, все еще метет пурга, несутся низкие тучи, а здесь, в ста с лишним километрах к северу, тепло, греет ласковое солнце, на березах распускаются клейкие листочки, у берега буйно цветет ива, пробивается между валунов ослепительно зеленая трава.

— И комара здесь не бывает,— радостно сообщает мой спутник.— Ветер, наверное, выдувает. Ущелье — оно как труба.

Дорога здорово размыта весенними ручьями, взбухшими речками. Снег еще растаял не весь, его слепящие пятна в окружении свежей травы выглядят неестественно нарядно. Машина, скрежеща тормозами, то спускается под гору, то натужно, на последнем дыхании ревя, ползет вверх. Лишь в двух местах попадаются ровные, покрытые слежавшимся песком участки.

Места, по которым мы едем, после Октябрьской революции были уступлены Советским правительством Финляндии, хотя и являлись исконно русской землей, издревле принадлежавшей России. Об этом говорят не только документы, но и географические карты, на которых среди финских названий сохранилось немало русских. Некоторые из них произошли от имени Трифона — Трифонове озеро, Трифонов ручей, поселение того нее названия...

О преподобном, канонизированном православной церковью монахе Трифоне немало написано в дореволюционной литературе, и, прочитав статьи и книги о нем, можно представить в своем воображении могучего, огромной силы молодца, одетого в рыцарские доспехи и подпоясанного красным кушаком, со старинным мечом в руках. Рядом — его удалые сотоварищи по разбою на большой дороге, не страшащиеся ни опричников, ни стражи.

В ту пору святой Трифон еще носил имя Митрофана, был беден, обижен своей бедностью, незнатностью рода, обозлен на мир и в ту раннюю пору влюблен в красавицу Елену из богатой семьи, проживавшей в его родном Торжке. Елена ответила взаимностью, бросила отчий дом и ушла к Митрофану. В шайке появилась женщина в одежде воина. Она не pat> выручала из беды своего мужа, не раз усмиряла его жестокий вспыльчивый норов, пока не поплатилась жизнью: заподозрив жену в измене, Митрофан в припадде гнева зарубил ее топором.

Если бы все на этом и окончилось, то история едва ли сохранила бы в своей памяти имя этого человека. Но, ужаснувшись тому, что он сделал, Митрофан оставил шайку, облачился в рубище, подпоясался веревкою и босой подался далеко на север, в нехоженую глушь далекого Мурмана. Добравшись до Печенги, до того места, где в нее впадает река Манна, он срубил келью и затворился в ней, приняв обет не пить хмельного и поститься до конца дней своих. Вскоре удалой разбойник Митрофан превратился в смиренного монаха Трифона.

Вслед за кельей он срубил часовню, сам нарисовал иконы