По кромке двух океанов

Где-то на юге страны, в Грузии ли, в Туркмении ли, еще палит солнце, а в Арктике, должно быть, валит снег и первый мороз сковывает ледяным глянцем одинокие тундровые озера. Идет бесконечный дождь на Курилах, холодный туман окутывает дымящуюся Камчатку. Все ниже опускается ртутный столбик в термометре, вывешенном на одной из улиц Норильска. Жители Тикси вставляют в квартирах третьи рамы. Валит с ног южак в Певеке. Ключом кипит океан, мешая сейнерам подойти к берегу Кунашира... И все это — сама жизнь. Во имя ее, будущей и настоящей, люди выносят все трудности. И еще — чтобы быть достойными первых, тех, кто обживал кромку двух океанов, северные и восточные берега страны...

ХАТАНГА, ОСВЕЩЕННАЯ СОЛНЦЕМ

Удобно устроившись в мягком кресле самолета, посасывая карамельку «Взлетная» и поглядывая в окошко на тундру, я думаю, насколько техника приблизила к нам эти недоступные ранее места. С. Крашенинников, С. Дежнев, С. Челюскин, братья Дмитрий и Харитон Лаптевы, Э. Толль, Г. Седов, В. Русанов... С каким риском для жизни (а то и ценой жизни) и как неимоверно долго и трудно пробивались они к цели по этой неуютной ледяной земле, чтобы достичь тех ее уголков, на поездку к которым современный человек затрачивает несколько часов безопасного и комфортабельного путешествия!

В голову забредают назойливые, вредные мысли: чтобы лучше познать Арктику и сполна испытать всю гамму переживаний, все же надо было выбирать более примитивный способ передвижения. Хотя бы такой, которым воспользовался в наши дни потомственный помор Дмитрий Андреевич Буторин на своей «Щелье». Он решил пройти теми дорогами, которыми ходили его предки. Об этой «легендарной посудине» мне рассказывали на Диксоне, где «Щелья» отдыхала и поправляла свое здоровье. Следы ее пребывания я мог бы увидеть на реке Таз, где когда-то была Мангазея, на мысе Челюскин и в дельте Лены, и до каждого из этих мест отважный помор добирал-

ся, используя не современное пассажирское судно или современный самолет, а на старом баркасе, на котором залатал дыру и сменил обшивку.

Еще более удивительным было путешествие по кромке Ледовитого океана, которое предпринял Глеб Леонтьевич Травин. В ноябре 1929 года он отправился в путь на велосипеде и за полтора года проехал на своей нехитрой машине сорок тысяч километров — от Кольского полуострова до поселка Уэлен на Чукотке. Отважного путешественника на каждом шагу подстерегали опасности — встречи с медведями, полыньи, страшные морозы и страшные ветры. Однажды он вмерз в лед, когда спал, и с величайшим трудом освободил себя из ледяной гробницы... Сам себе ампутировал в чуме обмороженные пальцы на ногах... Однажды обессилел до такой степени, что на него напал голодный песец.

Насколько же остро такие люди, как Буторин и Травин, чувствовали природу Арктики, какую уйму необычного в обычном, повседневном подметили они, какими удивительными открытиями и встречами обогатили себя!

Увы, мне это не дано. Меня несет с запада на восток не баркас «Щелья» под оранжевым парусом и не ярко-красный велосипед с блестящими никелированными спицами, а прозаический, ставший обыденным в Арктике самолет гражданской авиации, совершающий регулярные рейсы между Москвой и Тикси. Не да-но...

Но тут, обгоняя грустную мысль, спешит на выручку другая. Разве и при таком способе передвижения ты не испытываешь прелесть новизны, радость познания, чувство приобщения к природе, необычной для жителя средней полосы России? А что касается комфорта, порожденного современной цивилизацией, то неужели это плохо, что он есть, что входит в быт? Так и в отношении интересных людей. Шансы встретиться с ними, ей богу, не зависят от того, каким образом ты передвигаешься по планете. Более того, чем подвижнее человек, тем больше у него возможностей таких встреч. Кажется, Гёте сказал: «Каждый человек есть неповторимое чудо». В обыкновенной и в то же время необыкновенной Арктике это определение великого поэта звучит особенно современно и верно.

...С высоты семи километров даже в безоблачную погоду нельзя различить детали на земле, а сейчас по небу бегут холодные, с темными краями облака. Пилоты не любят врезаться в них и, если представляется возможность, обходят их стороной. По тундре от этих облаков медленно плывут тени. Внизу пусто, дико, голо. Большие  тундровые  озера  кажутся маленькими лужами, а реки напоминают витиеватые вензеля, которыми писари украшали в старину заглавные буквы. То тут, то там белеют пятна снега. Наверное, за время моей летней поездки мне так и не удается увидеть пейзаж без снега: не успеет растаять прошлогодний, как придет пора выпадать новому.

Потом земля и вовсе закрывается тучами, и уже под нами только освещенная ярчайшим солнцем сияющая всхолмленная равнина. Любопытно, развеются ли тучи, когда мы будем подлетать к Хатанге, оправдает ли она характеристику, которую ей дали полярные пилоты: «Самый гостеприимный аэропорт Арктики»? Это в отношении летной погоды.