По кромке двух океанов

Где-то на юге страны, в Грузии ли, в Туркмении ли, еще палит солнце, а в Арктике, должно быть, валит снег и первый мороз сковывает ледяным глянцем одинокие тундровые озера. Идет бесконечный дождь на Курилах, холодный туман окутывает дымящуюся Камчатку. Все ниже опускается ртутный столбик в термометре, вывешенном на одной из улиц Норильска. Жители Тикси вставляют в квартирах третьи рамы. Валит с ног южак в Певеке. Ключом кипит океан, мешая сейнерам подойти к берегу Кунашира... И все это — сама жизнь. Во имя ее, будущей и настоящей, люди выносят все трудности. И еще — чтобы быть достойными первых, тех, кто обживал кромку двух океанов, северные и восточные берега страны...

ХАТАНГА, ОСВЕЩЕННАЯ СОЛНЦЕМ

и через некоторое время ученые находящегося в Норильске Института сельского хозяйства Крайнего Севера внесли новое предложение: отвести для заповедника территорию в бассейне реки Пясины.

Однако вопрос о заповеднике решен не был, и несколько лет назад на Таймыр вылетела еще одна экспедиция, состоящая из ботаников, охотоведов, биологов. Они обследовали бассейн реки Логаты — еще одно место, где, по их мнению, можно и нужно создать заповедник. Красноярский краевой Совет вынес решение об организации в бассейне реки Логаты Таймырского заповедника площадью примерно в миллион гектаров. Это чуть больше одного процента территории округа.

...Самолет по-прежнему бросает. Три раза мы уже садились на какие-то озера вблизи маленьких палаточных лагерей, геологи оставляли там часть своего груза, тюк или ящик, и мы снова поднимались в воздух. Сейчас идем на посадку в четвертый раз.

—        Часа два тут задержимся,— говорит первый пилот, как только мы подруливаем к берегу огромного озера.

Оба пилота легко спрыгивают с крыла на рыхлую торфяную землю и с интересом наблюдают, как бородатые геологи таскают на своих спинах многопудовые ящики.

На берегу сушатся сети, стоят три летних, с берестяными покрышками, чума, носятся лохматые собаки с закрученными бубликом хвостами — оленегонные лайки, с любопытством разглядывают незнакомых людей чумазые, полуголые ребятишки.

Несколько человек в малицах с откинутыми назад капюшонами торопливо гребут на лодке к берегу.

Здравствуйте,— раздаются голоса.

Рыбка ловится? — спрашивает второй пилот.

Есть маленько,— уклончиво отвечает тот, что постарше. Он переводит взгляд на меня и улыбается.— А я тебя, однако, помню. Ты у нас уже был однажды, когда на двух лодках ехал в Боганиду. Пять человек вас тогда было, нет, шесть. Одна женщина, между прочим. Правильно я говорю?

Совестно признаться, но мне никак не удается вспомнить, кого мы тогда встретили у истока вытекающей из озера Бога-ниды. Помню несколько балков на берегу, долган в национальных одеждах, учителя, насквозь светящийся изнутри летний чум, где нас наскоро угощали великолепным малосолом из нельмы...

Не помнишь?.. Ай-я-яй, какая плохая у тебя память! — сокрушается старик.

А вы здесь рыбачите? — спрашиваю я, стараясь поскорее переменить тему разговора.

Мой собеседник глубоко кивает головой с давно нестриженными черными волосами.

—        Из хетского совхоза мы. В конце мая еще на олешках приехали. Неважно, однако, ловится. Лабаз-озеро еще льдом закрыто, на Тонском ловим.

Каюсь, не узнал и озера. Да это и не удивительно: озеро огромное, мы высаживались тогда на южном его берегу и через два дня, надув резиновые лодки, поплыли искать проход в вытекающую из него Боганиду.

На час отлучиться можно? — спрашиваю у пилотов.

На час можно...

Тундра здесь сухая, не то что на Ямале, идти нетрудно, приятно похрустывает под ногами ягель, и я иду-бреду, подминая сапогами пеструю тундровую флору: лютики, вейники, мятлики, еще только зацветающую клюкву, незабудки. Все это какое-то уж очень миниатюрное и беспомощное перед суровой природой. Карликовая березка здесь уже не поднимается над землей, а стелет по ней свои тонкие, как былинки, веточки. А вот и карликовый папоротник. До чего же у него изящное кружево и такое тонкое, что разглядеть его как следует можно только в лупу! Между прочим, этот потомок пышных папоротниковых зарослей каменноугольного периода впервые засняли на Таймыре кинооператоры с ледокола «Сибиряков» в 1932 году.

Через полчаса, взобравшись на холм, я вдруг начинаю смутно угадывать уже виденное однажды. Ну да, те же воткнутые в землю ребром плоские каменные плиты.