|
По кромке двух океановГде-то на юге страны, в Грузии ли, в Туркмении ли, еще палит солнце, а в Арктике, должно быть, валит снег и первый мороз сковывает ледяным глянцем одинокие тундровые озера. Идет бесконечный дождь на Курилах, холодный туман окутывает дымящуюся Камчатку. Все ниже опускается ртутный столбик в термометре, вывешенном на одной из улиц Норильска. Жители Тикси вставляют в квартирах третьи рамы. Валит с ног южак в Певеке. Ключом кипит океан, мешая сейнерам подойти к берегу Кунашира... И все это — сама жизнь. Во имя ее, будущей и настоящей, люди выносят все трудности. И еще — чтобы быть достойными первых, тех, кто обживал кромку двух океанов, северные и восточные берега страны... ОАЗИС НА ТАЙМЫРЕ
Этого еще не хватало! И я вспоминаю тех поистине самоотверженных пилотов, с которыми мне приходилось летать вместе с геологами, как эти пилоты делали вид, что не замечают, сколько груза мы тащили в казавшееся бездонным нутро крохотного Ан-2. И поднимались в воздух, и летели, и приводнялись где-нибудь на Оби или Полуе. Как садились на крохотное озерцо, с которого потом никак нельзя было взлететь, и мы, те, кто оставался в лагере, зацепив веревкой за хвост машины, держали ее, пока мотор не набирал обороты и пока у нас хватало сил, потом разом отпускали, и пилот совершал, казалось бы, невозможное — взмывал в воздух с таким минимальным разбегом, что, скажи об этом где-нибудь в другом месте, не поверят. Чтобы окончательно разобраться в истории с провинившимся пилотом, Чередниченко едет в аэропорт, где базируются «извозчики» — экипажи самолетов и вертолетов, обслуживающие хозяйственные нужды огромного северного края. — Ночью ласточки
прилетели,— вдруг объявляет Черед А на календаре середина июля. Трудное даже для Норильска лето. Едем вдоль берега Норилки. Не так давно прошел ледоход, и сейчас река чиста, полноводна, и на ее глянцевой поверхности отражаются плывущие в небе Ми и «аннушки», окрашенные в ярко-оранжевый цвет. Приехав, на время прощаемся, и я отправляюсь к командиру вертолетчиков Виктору Сергеевичу Нестереву. Он молод, подтянут, говорит Ееско, фразы строит коротко, без лишних слов. Здесь я буду ждать экипаж, который повезет меня по трассе газопровода на Мессояху. Через открытое окно — как-никак пятнадцать градусов! — врывается бесконечный шум вертолетных винтов, на плоской крыше загорают раздетые по пояс свободные,от вахты пилоты. Работы много, заявок еще больше, и не только от хозяйственников, но и от туристов, целая пачка слезных просьб — из Киева, Ленинграда, Арзамаса, Ставрополя... Все хотят, чтобы их из Норильска забросили за сотни километров, как можно подальше от оседлого жилья. Но пока авиаторам не до туристов, надо обслужить тех, кто осваивает Север, не гостей, а хозяев. Из окна видно, как спокойно проплывает по небу вертолет с пачкой длинных труб под брюхом. — Да, вот это корабль! Работать одно удовольствие. Машина! И о людях подумали. У прежних машин если на улице минус сорок, то в кабине — тридцать пять, а тут теплынь, обзор что надо, автопилот... К командиру то и дело заходят летчики, механики, и Песте-рев знакомит меня с ними. Выделить кого-либо командир не решается, все работают в труднейших условиях, многие имеют все допуски («Когда к больному по санзаданию летим — можно и сто на тысячу... Непонятно? Ну, значит, видимость тысяча метров, высота облачности — сто, это почти вслепую»): самостоятельный подбор площадки, ночные полеты... Да, без допуска к ночным полетам здесь летчику зимой и делать нечего. Три месяца длится полярная ночь, а к северу и того дольше. Летают от Подкаменной Тунгуски до Карского моря, до его островов. — Строили линию электропередач, опоры по трассе развозили — от Норильска до Снежногорска, где Хантайекая ГЭС, самая северная в мире. Экспедиции обслуживаем,—•продолжает Пестерев,— Таймырскую геофизическую, комплексную геологоразведочную, НИМ Крайнего Севера... Наконец появляется экипаж, с которым я полечу. Командир вертолета Рудольф Иванович Ельцов, второй пилот Валерий Викторович Шакуров, бортмеханик Виктор Фомич Бесталанных. — Кто там с нами? Готова машина...
|