По кромке двух океанов

Где-то на юге страны, в Грузии ли, в Туркмении ли, еще палит солнце, а в Арктике, должно быть, валит снег и первый мороз сковывает ледяным глянцем одинокие тундровые озера. Идет бесконечный дождь на Курилах, холодный туман окутывает дымящуюся Камчатку. Все ниже опускается ртутный столбик в термометре, вывешенном на одной из улиц Норильска. Жители Тикси вставляют в квартирах третьи рамы. Валит с ног южак в Певеке. Ключом кипит океан, мешая сейнерам подойти к берегу Кунашира... И все это — сама жизнь. Во имя ее, будущей и настоящей, люди выносят все трудности. И еще — чтобы быть достойными первых, тех, кто обживал кромку двух океанов, северные и восточные берега страны...

ГОРОДОК НЕ ВЕЛИК И НЕ МАЛ

          Спичек не найдется? — ко мне подходит молодой чуба
тый моряк, должно быть, из тех, кто впервые попал на Север,

Спичек у меня нет, но есть лупа, ка всякий случай приобретенная в Мурманске. Я беру сигарету и навожу на ее конец солнечный зайчик, пока он не превращается в точку. И тут же начинает виться легкий пахучий дымок.

—        Вот это да! — восторженно говорит моряк и машиналь
но смотрит на часы.— Половина второго ночи!

...Чем ближе мы подходим к Новой Земле, тем больше встречается дрейфующих льдов —• «ходячих по морю льдов», как назвал их Ломоносов.

В каждой льдине при известной доле воображения можно увидеть что угодно. Вот проплывает одна, совсем близко, очень похожая контуромна белую медведицу. От крутой волны, поднятой теплоходом, «медведица» с шумом переворачивается, и я вижу ее нижнюю ноздреватую поверхность. И что удивительно : только что тусклая льдина, вынырнув, изменила свой цвет, словно окрасилась в воде лазурью. Большой знаток арктических льдов Владимир Юльевич Визе говорил, что по цвету льда можно узнать его происхождение: если синий,— значит, из Атлантики, если зеленоватый — из Ледовитого океана.

Из-за льдов «Приморск» идет не прямо, а бесконечными зигзагами, удлиняя свой и без того немалый путь. Путь этот так замысловат, что на штурманской карте напоминает картину «броуновского движения».

Сменяются рулевые.

Триста три сдал.

Триста три принял.

Счастливой вахты!

Вахта, однако, для сменщика не такая уж и счастливая. Неожиданно и очень быстро наползает туман, и «Приморск» погружается в воздушное молочно-белое месиво. По палубе нужно идти, вытянув вперед руки, чтобы ни на что не наткнуться. Раздается протяжный, какой-то тревожный гудок, это срабатывает включенный автомат. Теперь он будет гудеть каждую минуту до тех пор, пока не развиднеет.

Можно отправляться в каюту спать, все равно ничего не видно.

У трапа меня останавливает первый помощник капитана.

— Вам на Диксоне есть где остановиться?

Я пожимаю плечами.

Нет, конечно. Но свет не без добрых людей.

Совершенно верно,— отвечает Игорь Алексеевич и желает спокойной ночи.

Просыпаюсь я от осторожного стука в дверь.

— Скоро Карские Ворота,— сквозь сон доносится голос вахтенного матроса.— Просили разбудить.

Тумана как и не бывало. Небо чисто, высоко и так прозрачно, что удивляешься, почему не видны звезды.

Я долго стою на палубе, надеясь разглядеть южный берег Новой Земли или, на худой конец, северный берег Вайгача, но теплоход идет где-то посередине пролива, и лишь на севере в лучах низкого солнца возникает, подобно видению, нечто белое и воздушное, одинаково похожее и на снеговые вершины и

на облака.

Штурман говорит, что это не облака, и протягивает бинокль. Я подношу его к глазам и вижу холмистую равнину тундры, пятна снега, чередующиеся с зелеными пятнами проталин. Суровые места, воспетые художником Александром Алексеевичем Борисовым.

В Архангельском краеведческом музее я видел его картины «Карское море. Вид Новой Земли», «Лунная ночь. Медведь на охоте», «Полярная ночь», а в Третьяковке — «В области вечного льда». «Не говоря уже о художественности редких по своей трудности изображений, эти уники неповторимы и по времени и по месту, и ничто не может понизить их ценность»,— писал о картинах Борисова его учитель Илья Ефимович Репин.